Цензура

Материал из Posmotre.li
Перейти к: навигация, поиск
«

«…А что имели вы в виду В такой-то песне и в такой-то строчке?»

Ответ: «Во мне Эзоп не воскресал, В кармане фиги нет — не суетитесь, А что имел в виду, то написал, Вот, — вывернул карманы, — убедитесь!»

»
Владимир Высоцкий, «Я все вопросы освещу сполна…»

Цензура — это система ограничений для СМИ и создателей художественных произведений, а также сотрудники этой системы, известные как цензоры. Она наносит шрамы, иногда даже навсегда.

Её существование поощряет такое явление, как эзопов язык. Изначально это означало всего лишь иносказания в баснях, которые сочинял древнегреческий раб Эзоп, но позже расширилось до всяких-разных намёков разной толщины на реальность, о которой нельзя было писать прямо. В русской культуре институт цензуры зародился где-то во времена Екатерины Второй, которая обозвала писателя Радищева «бунтовщиком хуже Пугачёва» за то, что он, в отличие от самозваного царя, покушался на государственные устои. Другим писателям-дворянам, наверно, было унизительно уподобляться рабу, но они хотели видеть свои произведения изданными…

Цензура бывает:

Первые два вида в принципе могут отсутствовать, если правовая система очень либеральна. А вот третий всегда будет, в той или иной форме. В РФ это система рейтингов 0+, 6+ 12+, 16+ и 18+. В США система другая. Она была заимствована фанфикерами, но они ещё добавили NC-21 — ещё хуже, чем NC-17. Бывает ещё «эН-Ца-столько-не-живут» но это шутки ради. Что характерно, противники цензуры обычно имеют в виду первые два типа, даже не задумываясь о третьем, в виду его незначительности, а вот сторонники — именно третий приводят в качестве основного довода в пользу цензуры: «Вы что хотите, чтобы мы погрязли в безнравственности?».

Также цензура бывает предварительная и последующая (она же административно-карательная). Первая — когда цензоры просматривают контент ещё до его обнародования и при необходимости удаляют неподходящие моменты. Бывало, что газеты выходили чуть менее чем полностью заполненные белыми пространствами. Вторая — когда просматривают уже после и наказывают нехороших людей — штрафами, закрытием СМИ, а то и уголовным преследованием.

Бывает самоцензура, когда создатель художественного произведения сам понимает, что не пропустят, и сглаживает острые углы.

В тоталитарных режимах может встречаться и цензура эстетическая. Она применяется к таким полуабстрактным видам искусства, как танец и музыка, а также авангардным направлениям в живописи — если к картине/рисунку/гравюре/скульптуре нельзя придраться по основным трём позициям. В результате получаются оскорбления типа «дегенеративное искусство» или «сумбур вместо музыки». Тут нет никаких объективных причин запрета, и мотивацией служит вкусовщина от высокопоставленного государственного деятеля «Ну не ндравится мне это!». Конечно, такую мотивацию обнародовать не всегда прилично, и приходится прикрываться лозунгами типа «народ этого не понимает а народ — это я». В более мягких режимах и цензцра будет помягче — её осуществляют не должностные лица а общественные организации, СМИ и церковь. И рок-музыка — это разлагающее западное влияние или, в зависимости от точки зрения, тлетворное влияние коммунизма.

Но самым смешным видом цензуры можно назвать популярную в СССР цензуру постфактум, тесно связанная с понятием нелицо: когда кто-то из писателей, актёров и т. п. становился отщепенцем (например, позволял себе антисоветские высказывания или удирал за бугор), его книги удалялись из общего доступа в библиотеках, а имена стирались из титров. И даже из БСЭ надо было вырезать статьи про какого-нибудь Л. П. Берию или В. Ф. Зеленина.

Ах да, бывает ещё цензура в армии, психиатрических больницах и других местах лишения свободы. Там специально обученные люди, нарушая правила этикета, читают чужие письма и вычёркивают места, которые им не нравятся.

Но это вещь понятная. Подневольные люди редко создают произведения искусства, а если и создают — то не в письмах. С журналистами тоже ясно: у них должна быть свобода слова, а если они ею злоупотребляют (раскрывают врачебную тайну или клевещут, к примеру) — на то есть суд. А вот как насчёт творцов?

Одни считают, что ограничения стимулируют фантазию. Мол, вспомните, такие прекрасные фильмы снимались в СССР и какой отстой — сейчас! (Хотя дело не в том, кто и что цензурирует, а в том, кто снимает (и в каких условиях). Другие говорят, что если бы советские деятели искусства не тратили время, силы и нервы на пинание с худсоветами и парткомами, то создали бы ещё больше прекрасного. Третьи вспоминают, что «поколение дворников и сторожей» © сочиняло и исполняло что хотело, идя к слушателям в обход государственных институтов — но забывают тот нюанс, что не со всеми видами искусства такое прокатит.

А ещё бывает избирательный ценз (имущественный, гендерный, сословный, классовый, расовый), и изначально должность «цензор» в древнем Риме означала именно магистрата ответственного за этот ценз.

Примеры[править]

« Еврей из СССР со своими родственниками, уехавшими в Израиль, договаривается так: в дальнейшем, в целях конспирации, он будет писать им письма разными цветами: синими чернилами — если жизнь более-менее нормальная, зелеными — если жизнь хуже некуда. И вот, приходит в Израиль первое письмо из СССР, написанное синими чернилами. В письме говорится: «Жизнь у нас — лучше некуда. Но иногда ощущается дефицит некоторых товаров, например — не всегда удается достать зеленых чернил…» »
  • Аналогичный анекдот о новобранце, только в армии он не смог достать чёрных чернил для письма родителям, а так всё хорошо.
  • Я. Гашек:
    • «Похождения бравого солдата Швейка». «Пани Мюллерову судил военный суд, ничего не было доказано, ее отвезли в концентрационный лагерь в Штейнгоф». Двоюродная сестра пани Мюллеровой дала почитать проверенное императорской и королевской цензурой письмо из неволи: «Нам здесь очень хорошо, и все мы здоровы. У соседки по койке сыпной [зачёркнуто], есть и чёрная [зачёркнуто]. Еды у нас достаточно, и мы собираем на суп картофельную [зачёркнуто]».
      • Там же надпись в камере: «Поцелуйте меня в ср (зачёркнуто) фалду» — вот о чего самоцензура дошла.
    • «Добросовестный цензор Свобода» — про цензора, которому сорвало башню и который начал выискивать крамольные лозунги в аббревиатурах среди газетных объявлений.
  • Евгений Евтушенко:
«

Чем вас живопись та испугала, если прячут в подвалах Шагала? Чем страшны для двухсот миллионов Гончарова и Ларионов? Что стрясется с державой, милейшие, если людям покажут Малевича? И устои Кремля исполинского рухнут, если покажут Кандинского? Меньше сахара будет пиленого, если выставят Фалька, Филонова? Эрьзя? Нельзя. Тышлер? Тише. Татлин? Спрятан.

»
— «Запасники», 1971
  • Братья Стругацкие, «Град обреченный». В третьей части Андрей Воронин — главный редактор «Городской газеты». У неё, как и у всех СМИ в Городе, есть цензор, конкретно — г-н Паприкаки. Этот г-н отказался подписать очередной выпуск и получил отлуп: «— Мы будем вынуждены выпустить газету без вашей санкции. — Очень хорошо, — сказал Паприкаки с тоской. — Очень мило. Просто очаровательно. На газету наложат штраф, а меня арестуют. И тираж арестуют. И вас тоже арестуют».
  • «Уловка-22» — офицеров в госпитале заставляли цензурировать почту рядовых и сержантов, и Йоссариан подошел к делу очень креативно — то вымарывал все прилагательные, то менял адреса и подписи.
  • Комедийный фильм ужасов «Зловещий Эд» — безобидный очкарик-монтажёр Эд спятил, вырезая для европейского проката бесчисленные кровавые сцены из трэшовых ужастиков, и принялся всех мочить. А его предшественник вообще покончил с собой. Весь фильм — большое «На тебе!» цензуре.
  • Фильм «Paint Drying» («Сохнущая краска») длится 10 часов 7 минут, и всё это время на экране демонстрируется только сохнущая краска. Режиссёр Чарли Лайн создал этот фильм как одно большое «На тебе!» родной британской цензуре, вырезавшей фрагменты из его прежних произведений. Двое сотрудников цензурного ведомства были вынуждены просмотреть это полностью, чтобы вынести вердикт о соответствии картины законодательным ограничениям.
  • Южноафриканский телесериал The Cape Rebel — обязанности цензора в лагере военнопленных выполняет начальник охраны Роберт Стюарт. К счастью или к сожалению, но языкового барьера в данном случае нет. Привилегированный пленник Кортгель Мостерт помогает ему разбирать почту, проверяя письма на предмет нежелательных вложений. Сотрудничество с тюремщиками он обосновал безупречно: он наполовину португалец, значит — «кафолик недорезанный» ©, а среди товарищей по плену есть больные протестантизмом головного мозга, которые враждебно относится к представителям этой религии. Так что надо же где-то найти защиту? И свои посылки вскрываешь сам… Это ружьё Чехова потом выстрелило.
  • «Рядовой Снафу», серия «Censored». Один из немногих случаев, когда цензура показана не как насилие над свободой слова, а как суровая необходимость во время войны.
  • «Астерикс и пропавший свиток Цезаря» — 36-й том высмеивает цензуру и информационные войны, «переписывание истории» и утаивание «неудобных» фактов.
  • Александр Галич, «Мы не хуже Горация»:
«

Ходите, тишайшие, в неистовых, Феями цензурными заняньканы!. … Есть — стоит картина на подрамнике! Есть — отстуканы четыре копии! Есть магнитофон системы «Яуза»! Этого достаточно!

»
— О тех, кто пишет «в стол», чтобы не бодаться с цензурой
  • Лев Аннинский, «Русские плюс…», глава «Щепки летят…» Внутри Германии остарбайтерам можно было переписываться «напрямую», то есть без цензуры. Немцы были уверены, что остовцы, батрачащие у немецких бауэров, между собой переписываться не будут.
  • По канону Филонова. «Его совершенно не видела советская власть. В конце 1929 г. в Русском музее была подготовлена экспозиция персональной выставки художника. Почти год картины провисели в залах, а выставка так и не была открыта. Апелляция критиков к зрителям-рабочим, от лица которых творчество художника пытались объявить „непонятным народу“, принесла неожиданный результат. Рабочие высказались за открытие выставки: „Выставку надо открыть, широко оповестив массы, так как искусство [Павла] Филонова революционное, это искусство будущего“». (К вопросу о «чуждости народным массам»).
  • Переписка между Нельсоном Манделой и его женой Винни — иногда бывало, что в письмах оставались только «здравствуй» и «до свидания».
«

А хотите расскажу о цензоре как о должности? Свалилась на нас с Любовью Лукиной в 1981-м году нечаянная радость: блуждающая по знакомым рукопись попала на глаза редактору новорождённой «Вечёрки», и тот решил её опубликовать. А мы-то, бедолаги, собирались уже до конца дней «в стол» работать. Ждём, трепещем. И вдруг звонят в наборный цех (я тогда работал выпускающим в Доме Печати), говорят: «Поднимись на 13-й, там ваша повесть лежит». — А что там, на 13-м? — Как что? Цензура. Опаньки! О цензуре-то мы и не подумали. Кто ж знал, что будет шанс напечататься! Для собственного удовольствия сочиняли… Пока шёл к лифту, судорожно припоминал: а ведь герой-то у нас — фарцовщик, да еще и не раскаявшийся! И нигде не сказано о руководящей роли партии! И светлое будущее, куда герой наш с дура ума попадает, подозрительное какое-то. Ой, а коммунистическое ли оно? Зарубят ведь повестушку-то… Выхожу на 13-м, а там стоит перекуривает хороший знакомый, работавший недавно в «Волгоградке». Румяный такой, полный, улыбчивый. — Саша, где тут цензор сидит? — спрашиваю осторожненько. — Это я, — приветливо отзывается он. — Вижу, что ты. Цензор где? — Ну вот… перед тобой… Немая сцена. — Рукопись… у тебя? — У меня. — И? — Что «и»? Прочитал — иди забери. — Куда? — Куда-куда! В печать! Какая была красивая мрачная легенда! А что оказалось? Сидит человек в каморке, елозит пальцем по списку одиозных фамилий и нерасформированных полков. Нету? Значит, в печать. Какой ему смысл за те же деньги гробить зрение и ловить чёрную кошку в тёмной комнате, если точно известно, что материалы на 13-й этаж поднимаются уже идеологически выдержанные, так сказать, дистиллированные… Позвольте, позвольте! А кто ж их доводил до идеологически дистиллированного состояния? Да все, через кого они проходили. Начиная с автора и кончая редактором. Каждый сам себе цензор, ибо карьера дороже. Как говаривал сатирик: «Благо странам, которые, в виде сдерживающего начала, имеют в своём распоряжении кутузку, но ещё более благо тем, которые, отбыв время кутузки, и ныне носят её в сердцах благодарных детей своих».

»
— Евгений Лукин «Нон-фикшн»