Философический угар

Материал из Posmotre.li
Перейти к: навигация, поиск
TVTropes.pngTV Tropes
Для англоязычных и желающих ещё глубже ознакомиться с темой в проекте TV Tropes есть статья Author Filibuster. Вы также можете помочь нашему проекту и перенести ценную информацию оттуда в эту статью.
« Автору не до прикрас, добрая публика, потому что он все думает о том, какой сумбур у тебя в голове, сколько лишних, лишних страданий делает каждому человеку дикая путаница твоих понятий. Мне жалко и смешно смотреть на тебя: ты так немощна и так зла от чрезмерного количества чепухи в твоей голове. »
— Н.Г.Чернышевский, «Что делать?»
« Оба они были босы, увенчаны венками и закутаны в складчатые хитоны. Один держал в правой руке лопату, а в левой сжимал свиток пергамента. Другой опирался на киркомотыгу и рассеянно играл огромной медной чернильницей, подвешенной к поясу. Говорили они строго по очереди и, как мне сначала показалось, друг с другом. Но очень скоро я понял, что обращаются они ко мне, хотя ни один из них даже не взглянул в мою сторону. Я прислушался. Тот, что был с лопатой, длинно и монотонно излагал основы политического устройства прекрасной страны, гражданином коей он являлся. Устройство было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи (он несколько раз с особым ударением это подчеркнул), все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов. Когда он останавливался, чтобы передохнуть и облизать губы, вступал тот, что с чернильницей. Он хвастался, будто только что отработал свои три часа перевозчиком на реке, не взял ни с кого ни копейки, потому что не знает, что такое деньги, а сейчас отправляется под сень струй предаться стихосложению. »
Братья Стругацкие, «Понедельник начинается в субботу»

Книга хороша! Несёт разумное, доброе. Сеет вечное. Критики пишут: книга века, читать всем!

А почему читатели — плюются, а прочитав до половины — ставят на полку, подбирая корешки по цвету?

Философический угар, он же синдром Джона Голта! Автор так хотел донести до масс разумное, что углубился в заумь. Или так сеет доброе, что все оттенки серого. Или, думая о вечном, забыл, что сюжет — это пусть даже выдуманное, но для героев-то книги — настоящее!

Чисто-философские трактаты, политически-нагруженная литературная критика, книги класса «Эмпириокретинизм для чайников» — это не наш троп. Мы говорим о книгах, где философические материи преподносятся публике под видом художественного произведения, а сюжет, герои, и всё прочее — поставлены на службу философии.

Признаки философического угара:

  • Действия героев, да и сюжет в целом, всегда мотивированы не житейской логикой, а высокой идеей. Жандарм спешит на службу исключительно «защищать Родину», а не за зарплатой, чтобы кормить беременную жену и трёхлетнюю дочку[1].
  • Подозрительно длинные реплики в диалогах, когда один из героев задаёт вопросы, а другой — пространно на них отвечает. А говорят, естественно, о смысле жизни, ну или чего там автор сказать хочет.
  • Многочисленные логические повторы-тавтологии — ясно же, что одного примера для иллюстрации нашей сверхважной идеи не хватит. Мы уже сказали про идейного жандарма? Добавим про машиниста, ведущего паровоз! Как и жандарм из примера выше, он тоже считает, что ведёт паровоз на благо Родины, а не за зарплатой! Ах да, ещё мы забыли сказать читателю про сталевара! Вот он варит сталь, а стране нужна сталь. Ведь не за зарплатой же он пошёл к мартену, чтобы кормить беременную уже родившую жену? И так далее. В философском или социологическом трактате многочисленные примеры из жизни — к месту[2]. А в художественном произведении — набивают оскомину. Чернышевский и простой тавтологической тавтологией не брезговал (смотрим эпиграф).
  • Философские отступления автора на тему «я тут выше хотел сказать, что…». Далее для тех, кому не хватило примеров, следует ещё одно изложение всё той же идеи, только философскими терминами.
  • Символизм зашкаливает и прячется повсюду. Сабля у жандарма — символ всевластия самодержавия. Полный стакан водки в руках машиниста — символ угнетения рабочего класса капиталистами. Серебряный крестик на шее жены сталевара — символ опиума для народа. И да, если вы не поняли символ — не беда. В следующем философском отступлении автор всё разжуёт.
  • Как минимум половина персонажей одномерно-картонные, и почти всегда — либо раскрашены строго чёрным, либо все в белом. Иногда даже главного героя вводят лишь для того, чтобы высказать его устами некоторое философское положение автора. Как только положение высказано, автор теряет интерес к герою, и тот пропадает из повествования. Иногда, для верности, такому герою устраивают геройскую смерть, а иногда просто забывают. Либо отмахиваются: «ушёл в подполье».

Это совсем не значит, что авторам следует писать только любовь-морковь, а на глубокий философский смысл замахиваться не дай Бог. Просто в художественной прозе философию следует отражать художественными методами, а не словесами из философских трактатов. Оруэлл написал просто: «Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила». Такое не забудешь, и не нужно тратить двадцать страниц на трактат о роли пропаганды в тоталитарном обществе. И ведь запомнили! А попробуйте вспомнить хоть одну «убойную» цитату той же краткости и силы из 20 страниц речи Джона Голта. Наверняка вспомнится только процитированное им в самом начале речи «Кто такой Джон Голт?», введённое и сюжетно обыгранное ранее[3].

Наконец, специально для таких важных мыслей есть авторские отступления, когда автор, прежде чем перейти к делу, немного размышляет о революции вообще, первой любви вообще, или там о канализации Парижа как явлении. Такие талантливые и честные писатели, как Виктор Гюго могут выйти из ситуации гениально просто: чередуют главы философского угара с обычными сюжетными. Это позволяет не терять интерес к чтению!

Родственные понятия: Вывих мозга и Зрители — гении.

Примеры[править]

Литература[править]

  • Философский диалог как жанр. В целом.
  • Классический индийский эпос вроде Махабхараты. Буквально нашпигован притчами, отступлениями и философскими диалогами, на тот случай, если соберутся послушать образованные люди.
  • Так ведь «Утопия» Мора! Хотя в то время разница между научно-фантастическим романом и философическим трактатом отсутствовала начисто.
  • Н. Г. Чернышевский, «Что делать?»
  • Л. Н. Толстой. В «Войне и мире» пришлось разбить эпилог на две части, из которых одна, по сути, размышления автора о понимании истории, и только в другой мы узнаём, как сложились дальнейшие судьбы персонажей. К «Анне Карениной» тоже написано многостраничное «Я хотел сказать, что…».
  • Ф. М. Достоевский, «Бесы». По мнению многих, «Преступление и наказание» — о том же самом, что и «Бесы», однако без философического угара.
  • Александр Грин — в таких романах, как «Бегущая по волнам» и «Блистающий мир», его в избытке.
  • Томас Манн, «Иосиф и его братья» — когда дело касается библейских легенд, без сабжа обойтись трудно, а когда они еще и рассказываются настолько подробно, с таким множеством пространных рассуждений, сравнений и сопоставлений — иначе и быть не могло. Даже в простом «Это я» здесь находится сразу несколько смыслов, вплоть до самых высших.
  • Практически любое произведение Ивана Ефремова. В ранних произведениях, правда, вроде «Туманности Андромеды» сабж ещё не так сильно бросается в глаза, однако уже, например, в «Часе Быка» его масштабы принимают форму реально дикого ужаса. За это Ефремова пинали все, кому не лень.
    • Он же, «Таис Афинская» — делосский философ рассказывал героине о богах и мировоззрениях разных народов. Впрочем, написано не занудно.
  • Владимир Кузьменко, «Древо жизни» — отчасти объясняется сильнейшим влиянием «классической» советской фантастики, в т. ч. и Ефремова.
  • А. Ф. Попов, «Осенние люди». Внешне очень странный и местами даже бессмысленный диалог деда и внука, пересыпанный аллегориями различного рода. При первом прочтении этот текст похож на вывих мозга, но учительнице автора правки он почему-то нравится.
  • Практически всё творчество Карлоса Кастанеды.
  • «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева. Педаль в пол, фабуле уделено от силы 10% текста, остальное же — пространные размышления автора о положении современной ему России, а последняя глава представляет собой нудный пересказ биографии Ломоносова.
  • Джон Норман обожает отвести побольше месте размышлениям на любимую тему.
  • Айн Рэнд, «Атлант расправил плечи» — педаль через Мохо в мантию, двумя ногами! Для выдачи в массы речи Джона Голта пришлось напильником дорабатывать сюжет и придумывать волшебные радиоглушилки по всей Америке. Но и речь получилась — ого! Монолог на 20 страниц[4]. А сам Джон Голт стал кодификатором философического угара.
  • Не удержался и Том Клэнси, вывалив на читателя собственные политологические гипотезы. Особенно угорели «Executive Orders» и «The Bear and the Dragon».
  • «Князь Пустоты» Р. Скотта Бэкера — педаль в пол. Главный герой вырос в общине дуниан, для которых философический угар — это образ жизни, и благодаря привычке к нему успешно закосил под пророка. Местные чародеи тоже не уступают ему в любви к беседам «о вечном».
  • «Меганезия» Александра Розова, особенно первые книги. Автор честно попытался нарисовать более жизнеспособную версию мира Ефремова, получилось… сомнительно — получше, чем Ефремов, но до того же Мартина ему далеко. Активно пинаем в ЖЖ, в поздних книгах немного исправляется. Почему, кстати, романтикам Меганезии поздние и нравятся меньше ранних — там немножко показана изнанка мира.
  • Биолог Александр Панчин написал повесть «Апофения», состоящую из философического угара чуть более чем на 100 %.
  • Весь Пауло Коэльо — характерная для него крайне запущенная форма тропа («синдром Коэльо» соответственно) едва было не удостоилась отдельной статьи на сайте.
  • Тимур Зульфикаров, «Свеча Русской Любви» — пожалуй, даже ещё более клинический случай, чем Коэльо.
  • И. С. Шмелёв, «Пути небесные» — растянутое повествование о богоискательстве и религиозных позывах русской души.
  • Юрий Яковлев, «Саманта» — «фантазия-быль», описывающая, как можно догадаться, жизнь одной американской девочки. Использование тропа в данном произведении доходит уже до самого настоящего «синдрома Коэльо».
  • Экхарт Толле, «Сила момента сейчас» — так плохо, что уже хорошо.
  • Все произведения Григория Климова, кроме самого первого его романа[5] — противоположная «синдрому Коэльо» крайность, своего рода «второй полюс» тропа, делающий автора своего рода «анти-Достоевским», «анти-Толстым» и т. д. Совершенно ужасающий художественный стиль — косноязычный, наполненный тавтологическими явлениями тавтологии и откровенно вульгарными оборотами, да и вообще заставляющий вянуть уши у имеющей хотя бы минимальный эстетический вкус публики; странные логические ходы, местами — самому-себе-противоречия, сугубо служебная роль всех без исключения персонажей (лишенных к тому же внутренней динамики и развития характеров[6]) — лишь иллюстрировать крайне специфическую авторскую теорию-адский коктейль из идей Льва Гумилёва, Гобино, Мореля, Крафта-Эбинга, Ломброзо, Фрейда и ещё до кучи; патологическая страсть к «копошению в грязном белье» различных выдающихся деятелей прошлого, весьма, прямо скажем, своеобразное толкование христианства и вообще самой сути религии; и, как вишенка на торте — отбитые на всю голову ультраконсерватизм, антисемитизм и гомофобия. Инверсией тропа сии творения, однако, несмотря на всё вышеперечисленное, назвать нельзя — крайняя прямолинейность, привычка «в лобовую» грузить читателя своими теоретизированиями одно пахомистее другого и нежелание дать читателю хотя бы на минуточку призадуматься над текстом самому всё те же.
    Климов довольно быстро устал «играть в беллетриста», и уже во время написания «Протоколов…» решил не заморачиваться с выдумыванием из головы аж целого романа, и решил новое своё произведение написать уже как чисто набор лекций по своей т. н. «высшей социологии» aka дегенерологии (хоть и протекающих в стенах вымышленного — по словам автора, однако, якобы реально существующего — ультрасекретного НИИ, работающего для нужд такого же «ультрасекретного» 13-го отдела КГБ, якобы как раз и созданного для борьбы с сеющими хаос и катастрофы дегенератами). Уже к моменту написания «Красной Каббалы» автор с последними остатками «художественности» в своих трудах полностью покончил.
  • «Гроздья гнева» Стейнбека: одна глава с экшном, одна глава — философский монолог; повторить quantum satis.

Музыка[править]

  • Большинство песен группы Otto Dix. Нет, Драу человек бесспорно талантливый, однако в песнях, в которых нет тематики пост-апокалипсиса и BDSM, он конкретно перегибает палку с отсылками к религиозным, философским и мифологическим сюжетам, чего только стоят «Падение», «Мужчина, который не пишет прозу», «Глина» и «Стеклянные цветы» — и это еще не весь список! Педаль до земной коры вдавил последний альбом, вдохновленный произведениями Х. К. Андерсена — но из всех песен о его творчестве более-менее явные отсылки имеются лишь в «Вечности»!
  • Многие тексты песен группы Epica.
  • ДДТ — «Рыба».
  • «Скорая помощь», песня «Черный снег» — неплохая атмосферная песня, но Фёдоров так увлекся вопросом «По ком звонит колокол», темами постапокалипсиса, темой «война — это страшно», отсылками к христианству (и в принципе религиозно-философскими отсылками), «жизнь есть сон», что песня получилась аналогом «ниндзя-пират-зомби-робот». Существует другой текст с тем же названием на ту же мелодию и там такого философического угара нет.

Настольные игры[править]

  • Planescape — весь сеттинг позиционируется, как «приключения философов с дубинами». Что характерно, у умелого ДМа оно действительно так и есть.
    • Для жителей и приключенцев на Внешних планов философия вообще является основой жизни — чуть что не так и тебе уже не комфортно живется, а если много не так, то и кусок Плана может переместиться на другой. Не зря Внешние планы называются еще планами мировоззрений и верований.
    • Хрестоматийный пример — переход Немаузуса (или Меназус в 3.х редакции), третьего слоя законно-доброй Аркадии на законно-нейтральный Механус. Теории две — либо экспансия сверхупорядоченных муравьекентавров формиан (чрезмерное добавление упорядоченности) либо действия Гармониума (чья жесткость в лагерях перевоспитания превысила естественное добро Аркадии).

Контрпримеры[править]

  • Аверсия: поиск ответа на Вопрос о Смысле Жизни, Вселенной и Всего Прочего у Дугласа Адамса («Автостопом по галактике»).
  • «1984» Оруэлла: пересказ выдуманной книги Эммануэля Голдштейна — замаскированнaя под философический угар экспозиция.
    • Его же «Скотный двор» (Animal farm)

Пародии, сатира и юмор[править]

  • В трилогии «The Illuminatus!» Роберт Ши и Роберт Уилсон откровенно, похоже и очень смешно пародируют Айн Рэнд. В английском оригинале даже русско-американская грамматика Рэнд попала под раздачу! В русском переводе, естественно, этот лингвистический уровень пародии потерялся.
  • С. Лем преимущественно в «Кибериаде» и серии про Ийона Тихого намеренно вставлял философские рассуждения персонажей. Он умел сделать так, чтобы герои философствовали, логично доходя до абсурда. При этом, без этих рассуждений произведение превращается в пустышку.
    • Он же прошёлся по философствующим коллегам по перу в «Автоинтервью».

Примечания[править]

  1. У Айн Рэнд в «Источнике» вариант реконструкции тропа — одержимый своими архитектурными идеями поначалу Говард Рорк со временем смотрит на них шире видя в некоторых людях ту же цельность и осмысленность что он ценит в зданиях, в итоге обзаводится странной компанией друзей из мафиози, художника и строительного рабочего, находит спутницу жизни, и им он предан беззаветно, потому что они воплощают собой его идеалы.
  2. Хотя и не доказывают ничего. Учите формальную логику. Некоторые А есть Б. Это не значит, что все А есть Б, или все Б — это А. Тут доброжелатели намекают, что есть ещё: ложь, наглая ложь, и статистика. То есть соцопросы. Если действовать умеючи (и вроде даже «по науке»), можно, вроде, не опрашивать всё население страны, но тем не менее построить «вполне соответствующую реальности» картину распределения некого Y среди этого населения. Потом эту «реальность» через зомбоящик вешают населению на уши…
  3. Ну, в крайнем случае вспомнится ещё «Клянусь не жить ради другого, и не заставлять другого жить ради меня».
  4. 20 страниц — в полноформатном русском издании. Английская версия в карманном формате и мягкой обложке отводит на речь Голта 80 (восемьдесят!) страничек.
  5. Известного аж под 4-мя (!!!) именами — «Песнь победителя», «Берлинский Кремль», «Машина террора» и «Крылья холопа».
  6. Если не считать таковыми «прозрение» братьев Руднёвых — главгероев «Князя…» и «…Легиона» соответственно — которые тоже являются всего лишь ролями-масками, в данном случае — масками некоего «нормального человека», который должен, по авторскому замыслу, оказаться шокирован страшной правдой об окружающем его мире и встать на сторону автора, строя в дальнейшем свою жизнь по его заветам.