Остап Бендер

Материал из Posmotre.li
Перейти к: навигация, поиск
« Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс[1]. Это моя слабость. »
— «Золотой телёнок»
Искренне ваш…

Остап Бендер (он же «великий комбинатор») — главный антигерой романов Ильи Ильфа и Евгений Петрова — двух одесситов, которые познакомились в Москве, в редакции «Гудка» — «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». В романах представляется как Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей[2] («Двенадцать стульев») и Бендер-Задунайский[3] («Золотой телёнок», где также именуется как Остап Ибрагимович).

Действие первого романа происходит в 1927 году, второго — в 1929-30. Несмотря на популярность, в 1949-56 оба романа были запрещены по идеологическим мотивам.

Главный герой[править]

« Этот персонаж просто обречён на популярность. Это же мечта почти любого интеллигента — такой герой, который, во-первых, интеллектуален, а во-вторых, в любой момент может грозно сказать «Чё-ё?» и ка-ак врезать… »
— Сергей Юрский, исполнитель роли Остапа в швейцеровском «Золотом телёнке»

Остап родился в 1897 (или, что весьма сомнительно, в 1899) году. Он антигерой, трикстер и обаятельный мошенник (кодификатор последнего для русского читателя). Он саркастичный циник, который во всем ищет выгоду для себя. Он то и дело совершает безнравственные поступки и получает от такой деятельности огромное удовольствие. Но его любят. За что?

За остроумие и чувство юмора, которые выгодно отличают его от Кисы, совершенно не понимающего искромётного великого комбинатора, и крайне мрачного Корейко. За невероятную способность импровизировать и не теряться в самых непредсказуемых ситуациях. За умение легко сходиться с людьми благодаря пониманию человеческой натуры. За мастерство актёра и богатую фантазию, порождающую широченный диапазон почти законных афер. За оптимизм и независимость. И, пожалуй, главное — необычайно выразительную, образную речь, которой щедро отсыпали своему детищу авторы-одесситы.

Остап Бендер функционально (в т. ч. как заезжий нарушитель спокойствия) схож с Чичиковым, протагонистом поэмы в прозе «Мёртвые души». Однако если Чичиков — фигура более чем спорная, то Бендер симпатичен чуть менее чем всем читателям/зрителям.

Частенько по роду деятельности О. Б. становился самозванцем: полицейский милиционер, инспектор пожарной охраны, художник, гроссмейстер, сын лейтенанта Шмидта, командор автопробега. И ведь не боялся разоблачения! Кроме того, он гениальный силач — описан как человек атлетического телосложения и вполне умеет за себя постоять. В тексте есть намёки, что он умеет весьма профессионально наносить удары (а в адаптациях это показано прямо). Мышцы у Остапа так хорошо развиты, что двух мнений быть не может: герой регулярно занимается физическими упражнениями — даже когда, например, находится в местах лишения свободы.

В обеих книгах О. Б. совершает различные аферы и махинации — «Я знаю 400 сравнительно честных способов отъёма денег у населения», при этом редко повторяется и часто придумывает новые, отталкиваясь от ситуации. Любит и умеет врать, зачастую невероятно нагло, и наслаждается этим даже тогда, когда это не несет особой выгоды. Постоянно говорит с характерным одесским ёрничеством. Когда один раз вышло, что не объяснишь иначе как прямо, он отметил, что не в его духе говорить прямо, но придётся.

Национальность О. Б. («Смуглое горло перерезал хрупкий белый шрам», «Золотой телёнок») нигде не упоминается. Самая оптимальная на данный момент историческая версия, что Остап — сын местного иудея или обрусевшего грека[4]. Зато авторы уверяют, что «мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы». В начале второго романа даётся повторное указание на его красоту: «Перед ним сидел атлет с точёным, словно выбитым на монете, лицом».

Информация о возрасте противоречива: в первом романе, летом 1927 года, он называет себя «мужчиной двадцати семи лет», а во втором, в 1930 году — «Мне тридцать три года, возраст Иисуса Христа…»

При первом знакомстве перед читателями предстаёт «молодой человек в зеленом, узком, в талию, костюме. Его могучая шея была несколько раз обернута старым шерстяным шарфом, ноги были в лаковых штиблетах с замшевым верхом апельсинного цвета. Носков под штиблетами не было». Критики и исследователи убеждены, что и нижнего белья у Остапа не имелось: он только что вышел из тюрьмы, где верхняя одежда была казённой, а вот трусы с носками — своими, и за время отсидки они пришли в полную негодность.

О жизни Остапа до событий романа «Двенадцать стульев» известно мало. Например — уголовное прошлое, которое напрямую подсвечивается в одном из эпизодов: в 1922 г. он сидел в Таганской тюрьме, где его видел Яков Менелаевич (администратор театра «Колумб»), сидевший там же по «пустяковому делу». И, судя по другим упоминаемым деталям (чего стоит только первое описание — без квартиры и гроша в кармане, одет не по погоде), этот раз был не единственным[5]. Выйдя из тюрьмы, стал зарабатывать на жизнь сравнительно честными способами. А ещё О. Б. мечтает отправиться в Рио-де-Жанейро, информацию о котором хранит в виде вырезки из энциклопедии («Рио-де-Жанейро — это хрустальная мечта моего детства, не касайтесь ее своими лапами»).

У Остапа сложные отношения с алкоголем («р-ресторанное г-гусарство…»(с)), ему лучше много не пить. Он даже не звереет, когда выпьет, а попросту излишне борзеет в такие моменты — и этим крупно осложняет себе жизнь.

  • В первом романе он на радостях назюзюкался, как только нашёл последний стул (в котором, по его мнению, «уж точно должны быть» сокровища). И в таком виде принялся почём зря троллить напарника-доходягу… и дотроллился, чуть не погиб от Кисиной руки.
  • Во второй же книге наш неугомонный герой «извлекает» наконец вожделенный миллион из лап гражданина Корейко — и на радостях опять-таки надирается. И в состоянии эйфории ломится в купе литерного спецпоезда, которое уже привык считать «своим». А туда как раз добрался журналист с билетом и спецпропуском, отставший было от поезда (что ранее и обеспечило «зайцу»-Остапу вагонную коечку на время)! И вместо того чтобы как-нибудь схитрить (на что трезвый Ося такой мастак), комбинатор начинает глупо скандалить, орать, «качать» несуществующие права… и вот его вышвыривают из вагона, и приходится ему, с долгими злоключениями, выбираться из пустыни на чём попало.

Итак, в конце первого романа компаньон перерезал ему горло. «Великий комбинатор издал звук, какой производит кухонная раковина, всасывающая остатки воды». Но бешеный успех и коллекция историй, которые можно было бы использовать для описания новых похождений великого комбинатора, побудил авторов оживить героя, тем более что смерть О. Б, по сути, была случайной — авторы кидали жребий, убить его или пощадить. Во втором романе он сам говорил Корейко: «Хирурги еле-еле спасли мою молодую жизнь, за что я им глубоко признателен».

Кстати, воскрешение О. Б. выглядит вполне реалистично. Неопытный в таких делах Киса не знал, как резать, и рассадил кожу, трахею и мышцы шеи, но не задел сонную артерию. При этом умирающий Остап «издал звук, какой производит кухонная раковина, всасывающая остатки воды». В общежитии, где жили компаньоны, были очень тонкие стены, и любой звук слышали все соседи. Наверняка они слышали и этот хрип, подождали, пока Киса уйдёт, вошли и перевязали Остапа сами или как-то связались с медиками. [6]

Списать на «разные вселенные» не получится: вселенная одна и та же, в сиквеле герой прямо и с подробностями упомянет это несостоявшееся убийство, расскажет о нём (антагонисту, предостерегая его — мол, «не вздумай отмочить такое же, оно у тебя не прокатит») со своим обычным едким изяществом и шармом.

И этот обаяшка терпит фиаско в финале обеих книг! Бедный злодей! Но скорее всё-таки антигерой.

Прототипы протагониста[править]

Основной прототип — Осип (Иосиф) Беньяминович Шор (1899—1978), представлявшийся также как «Остап Шор» [Остап — украинская версия имени «Евстафий»]. Младший брат хорошего, но малоизвестного поэта Натана Шора (Фиолетова), друга Ильфа и Петрова. До революции, будучи подростком, обратил на себя внимание как атлет и хороший кулачный боец, заслужил похвалу от самого Сергея Уточкина[7]. В 1917—19 неудачливый студент Питерского технологического; далее в Гражданскую неведомо чем занимался; в начале 1920-х, как бы «за компанию с собственным братом», недолго побыл сотрудником Одесского угрозыска; а затем (а также до того?) проявил себя как виртуозный авантюрист и аферист. Часть приключений Остапа Бендера откровенно списана с похождений Шора: тот действительно провернул несколько небезвыгодных фиктивных браков, а также в корыстных целях выдавал себя то за (как сейчас сказали бы) экстрасенса, то за художника (не умея рисовать), то за шахматного гроссмейстера (плохо умея играть в шахматы), то за участника подпольной антисоветской организации (при этом критически и неприязненно относясь к новой власти, но притом и не помышляя ни о какой СЕРЬЁЗНОЙ оппозиционной деятельности). «Я знаю несколько сот сравнительно честных способов отъёма денег у граждан!» — это фраза Шора. И мечта пожить за границей и с большими деньгами, лучше всего на каком-нибудь курорте, например в Ницце, Майами или Бразилии — это мечта Шора. В 1934 он «завязал» с мошенничеством и стал снабженцем; в конце тридцатых едва не был репрессирован. К старости заработал рак кожи, поскольку с юных лет не так уж часто мылся (сравни со сценой, в которой И. В. рассматривает мускулистую и красивую голую спину Остапа Бендера: «…спина захолустного Антиноя, но несколько грязноватая»).

Дополнительный прототип героя (что касается не криминальной биографии, а внешности, телосложения, стиля в одежде, пижонской манеры себя вести, ёрнически-цветистой речи и характерных шуточек) — писатель Валентин Петрович Катаев, брат Е. П. Петрова (Катаева).

Также в реальности существовало не менее трёх разных российских (а затем советских) евреев с фамилией Бендер, которую они получили от города Бендеры.

Дилогия в целом[править]

Обе книги явно написаны «при свете» западноевропейских плутовских романов. Бендер — тип трикстера, отсылающий (невольно?) скорее к ним, а не, скажем, к русским народным сказкам. Заодно получилась пародия на Арсена Люпена (не того, что из аниме, а изначального, французского!) и похожие типажи.

О. Б. лёгок на подъём. Например, в первом романе он со спутником побывал в Москве, Н. Новгороде, Чебоксарах и Волгограде, Пятигорске, Минеральных Водах, Беслане и Владикавказе, проехал по Грузии через Тбилиси (а отец Фёдор оказался в Батуми) и, наконец, прибыли в Ялту. Во втором в погоне за жертвой добрался до Средней Азии и написал о ней «прекрасное» четверостишие. Авторы сделали его таким не случайно — на похождение этого очаровашки, как на стержень, нанизано Дофига персонажей, которые служат для высмеивания или воспевания советской реальности.

Ильф и Петров не отказали себе в удовольствии подколоть коллег по творческому цеху. Никифор Ляпис-Трубецкой, посвятивший поэму загадочной Хине Члек, — намёк на Маяковского и его любовницу Лилю Брик, а заодно и на ещё одну женщину Маяковского, Евгению Хин[8]. Авангардистский театр Колумба, в котором музыканты играют на бутылках и кружках Эсмарха, невеста стала канатоходицей, а роль жениха по фамилии Яичница играет одноимённое блюдо — пародия на Мейерхольда. Сам Вс. Мейерхольд выведен в романе под именем «Ник. Сестрин», его супруга Зинаида Райх названа «его женой Густой» (т. е. Августой)[9], а его друг Вадим Шершеневич, часто писавший стихи к спектаклям Мейерхольда, поименован на афише как поэт «М. Шершеляфамов».

Также Ильф и Петров использовали бафосные имена для создания комического эффекта на постоянной основе. Самые выдающиеся образцы: — Ипполит Матвеевич Воробьянинов. — Максим Петрович Чарушников. — Никифор Ляпис-Трубецкой. — Авессалом Владимирович Изнурёнков. — Александр Иванович Корейко. — Егор Скумбриевич. — Люция Францевна Пферд.

Любопытно, что современный человек знаком с тогдашней попсой только по этим книгам. «Матчиш прелестный танец, тара́-та, [та́-ра, его привёз испанец, тара́-та, та́-ра]» (эстрадная песенка), «А теперь уже танцует шимми целый мир». Последнее, внезапно — не что иное, как дуэт Мариэтты и Филиппа из кальмановской «Баядеры» (1921), но не в современном каноническом, а в другом, забытом ныне переводе.

Ещё пример влияния творчества «одесского тандема» на советскую культуру: отдел юмора и сатиры «Литературной газеты», застолбивший место на 16-й странице этого издания, именовался «Клуб 12 стульев», а стенгазета этого клуба — «Рога и копыта». А потом появилась телепередача «Кабачок 13 стульев», в которой имитировалось польское кафе.

А поскольку один из авторов тоже был евреем то, кроме главного героя, он подарил свою этническую принадлежность массе эпизодических персонажей в обеих частях дилогии — в пропорции приблизительно одного Залкинда на четырёх Галкиных, Палкиных, Малкиных и Чалкиных. И Кислярский — тоже да. И зиц-председатель Фунт — очень вероятно.

Остап любит пародировать дореволюционных адвокатов; фразы «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!» и «Заседание продолжается!» — именно из этой «оперы». А в «Золотом телёнке» он превращает свой решающий рэкетирский «наезд» на А. И. Корейко именно в пародию на адвокатское выступление, от начала до конца.

Полная, неурезанная версия «Двенадцати стульев» намного больше привычной нам, но если почитать её, то выясняется, что цензура вырезала по политическим мотивам буквально пару фраз, а огромные удаленные фрагменты практически бессмысленны и к сюжету либо вообще не относятся, либо относятся косвенно (например, Ляпис-Трубецкой, разгадавший тайну украденных стульев и написавший по её мотивам пьесу в соавторстве с ещё одной бездарью) и были, скорее всего, выкинуты либо по совету редактора, либо самими авторами, осознавшими, что без них будет гораздо лучше.[10]

(link)

Если верить тексту либретто «Баядеры», верблюды и ботокуды «делали это» вот так

(link)

А вот так танцуют прелестный матчиш (maxixe)[11]. Быстрый…

(link)

…и медленный.

Романы изобилуют примерами великолепной пошлости — Ильф и Петров знатно постебались над многими культурными явлениями современности. Тут и бессмертная «Гаврилиада» от горе-поэта Ляписа, и песня про шимми («Раньше это делали верблюды, раньше так плясали ба-та-куды [ботокуды — презрительное колонизаторское именование для бразильских аборигенов], а теперь танцует шимми целый мир…»), и бессмертные строки про старика Ромуальдыча («Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился…»), и многое другое.

  • Что касаемо старика Ромуальдыча — вот основные объекты данной пародии:
    • Талантливый фельетонист Михаил Кольцов (Моисей Фридлянд, род. 1898 — расстрелян в 1940), всего пару раз позволивший себе такие перекосы (отчего они ещё уродливей выделялись): «Домовито усядется путник на кочку, снимет лапти, <…> развернет, растянет и хорошенько вытряхнет портянки…» («В дороге», 1926)
    • Публицисты «Братья Тур» (Пётр Рыжей, 1908—1978, и Леонид Тубельский, 1905—1961): «На третьей полосатой версте от станции Вышний Волочок мы увидели из окна вагона сидевшего на большаке человека без шапки, в берестовых лаптях, с плетёным из лыка кошелём за спиной и в серой посконной рубахе <…> Он сидел на горбыле, поросшем травой, и жамкал чёрную ржаную пышку <…> Вокруг него пенились зелеными всходами поля, волновалась степь…» (1926)
    • Алексей Дорогойченко(в) (1894—1947). На эрзянском писал очень недурные стихи (и вообще много сделал для развития эрзянской и мокшанской поэзии), а вот когда переходил на великий и могучий русский и брался за деревенскую прозу, получалось так: «Эх, отдых на пахоте! Эх ты, весеннее солнышко! Бухнул Санёк на землю вверх-брю́шкой: пахал целый уповод. Глянул — опрокинулась неба голубая громадина…» («Большая Каменка», 1927); «…Митрич храбрится: промолчи — еще пуще старуха расквокшится…», «Разболокся Митрич, на печку лезет…» (там же)
    • Новоиспечённый советский «классик» — Фёдор Панфёров (1896—1960): «Из-за Шихан-горы трехлетним карапузом выкатилось солнышко, улыбнулось полям, лесам, длинными лучистыми пальцами заерошило в соломенных крышах…» («Бруски», 1928)
    • Ещё один МТА-деревенщик — Василий Ряховский (1897—1951): «Июнь-растун сделал свое дело. Поклонилась горизонту колосом налившая рожь, посерели широкопёрые овсы, <…> и над полями уныло затрюкали молодые перепела. Рожь идет, пары полны черной тоской по золоту семян» («Золотое дно», 1929).

«Двенадцать стульев» (1927)[править]

Подробности здесь

«Золотой телёнок» (1931)[править]

Подробности тут

Адаптации[править]

  • Два в одном и три в одном:
    • Гайдаевские «Двенадцать стульев»: Никифор Ляпис-Трубецкой объединяет в себе книжного Ляписа и Авессалома Изнуренкова.
    • В захаровском же мюзикле Изнуренкова оставили, Ляписа списали подчистую, а оставшийся бесхозным стул, как и у Гайдая, оказался вторым в редакции «Станка».
  • Изменить возраст в адаптации:
    • «12 стульев» Гайдая — все пять родственников (четыре брата и племянник) — взрослые мужчины по 25-35 лет. Но по крайней мере тамошний Альхен несомненно старше любого из них: ему явно под 50 или за 50 (актёру за 60, но ему в гриме столько не дашь!).
    • «Двенадцать стульев» Захарова — родственники «голубого воришки» Альхена, подъедавшиеся в его приюте, в книге были прямо названы «несовершеннолетними» (но это, по всей видимости, альхеновская ложь). В фильме это усатые, бородатые, лысые дядечки, выглядящие старше самого Альхена, которому на вид нет и сорока (факт лжи комически подсвечивается?).

А что касаемо всего остального…

Фанфикерство[править]

Не фанфик, но всё же. М. Булгаков со своим романом «Мастер и Маргарита» может рассматриваться как идейный продолжатель славной пары. Более того, авторы были хорошо знакомы — Ильф и Петров одни из первых увидели рукопись «романа о дьяволе», после чего очень её хвалили, но рекомендовали переделать в более лёгком, авантюрном духе. Булгаков, закрыв за ними дверь, сказал на это: «Так ничего и не поняли. А ведь это ещё лучшие!»

  • Своеобразный автофанфик («Сам у себя ворую, имею право!» © Владимир Высоцкий) «Однажды летом» (1936 г.). Авторы сценария — Ильф и Петров. Режиссёры — И. В. Ильинский и Х. Шмаин. Сюжет почти не имеет ничего общего с книжной дилогией, но имеются множество заимствованных из неё смешных ситуаций, в которые попадают два друга-автомобилиста Телескоп (Игорь Ильинский) и Жора (Леонид Кмит) вместе с подвернувшимся им лжепрофессором (опять-таки И. В. Ильинский).
    • Знают именно за это — услышав про милицию, суд и проблемы с законом, лже-профессор, представляющийся как Сен-Вербуд, внезапно на чистом украинском произносит «Ой, як я цього НЭ ЛЮБЛЮ-У-У…».
  • «Комедия давно минувших дней» (1980) — кроссовер: Бендер и Воробьянинов ищут клад, а Трус и Бывалый (без Балбеса) пытаются их опередить. Под конец появляется ещё и товарищ Никодилов — лектор из «Карнавальной ночи».
    • Бендер тут гайдаевский, и играет его всё тот же Арчил Гомиашвили (немного пополневший), и опять в озвучке Ю. Саранцева.
    • Жизнь пишет сюжет — Юрий Никулин то ли отказался, то ли по состоянию здоровья не смог сыграть. Ужас у холодильника — а как же это толковать на ватсонианском уровне? Балбес-то, выходит, спился и помер?..
      • Или в тюрьме.
  • «Кавалер ордена Золотого Руна». Назвать ли это фанфиком — вопрос сложный, ибо текст чуть менее чем полностью состоит из ильфопетровских цитат. С другой стороны, эти цитаты склеены в оригинальный сюжет, сочинённый уж точно не Ильфом и Петровым. С третьей стороны, Альберт Акопян и Влад Гурин (авторы сюжета и оставшейся части текста) настаивают, что «книга не просто на 9/10 состоит из материалов Ильфа и Петрова, но реконструирует замысел их третьего романа». Так или иначе, это продолжение похождений великого комбинатора.
  • Автор, пожелавший остаться неизвестным — предположительно Борис Леонтьев — написал ещё одну книгу об Остапе Бендере: «Миллиард за секунду».

Приквел[править]

В журнале «30 дней» (№ 10, 1929 г.) был опубликован рассказ «Прошлое регистратора загса», посвящённый прошлой жизни Воробьянинова. В примечании редакции говорилось, что это неизданная глава из «Двенадцати стульев». В текст романа рассказ не включался и при жизни авторов не переиздавался.

Этот рассказ гораздо полнее раскрывает читателям личность Кисы, например, амбиции делопроизводителя ЗАГСа выглядят закономерными (и тем комичнее попадание экс-предводителя под влияние Остапа). Становится понятно, почему Тихон ожидает барина именно из Парижа и почему Елена Боур приютила его.

Прошлое Ипполита Матвеевича, 1875 г. р., мягко говоря, не особо приглядно. Он прошёл этапы большого пути: избалованный ребёнок — золотая молодёжь — богатый безработный дурак. Образование ограничил гимназией, причём не смог сдать вступительный экзамен по арифметике и был принят лишь потому, что «Это Матвея Александровича сын. Очень бойкий мальчик». По ходу учёбы получал тройки с двумя минусами и безнаказанно хулиганил (например, был среди тех, кто, по словам беззубого директора «Сизика», «ражбил бюшт гошударя в актовом жале»), в шестом классе начал пить и курить, а в восьмом узнал лёгкую венерическую болезнь.

После смерти отца он получил двадцать тысяч годового дохода. Начало самостоятельной жизни ознаменовал кутежом с пьяной стрельбой по голубям, которых разводил отец. «Он не пошел ни в университет, ни на государственную службу. От военной службы его избавила общая слабость здоровья [популярная симулянтская отмазка тех лет, когда подкупленному врачу просто нечего больше было написать в справке], поразительная в таком цветущем на вид человеке». Вместо этого Ипполит ударился в разгул.

На благотворительном базаре Ипполит познакомился с г-жой Боур, молодой и красивой женой старого прокурора, и вскоре прокурор «стал бодаться», т. е. (тогдашн. жарг.) явно выказывать своё раздражение. Оскорблённый муж не послал вызов на дуэль лишь потому, что ожидал «перевода в столицу и не мог портить карьеры пошлым убийством любовника жены». И напрасно: «Ипполит Матвеевич увез прокуроршу в Париж, а прокурора перевели в Сызрань».

После расставания с Боур Ипполит Матвеевич пристрастился к опере, подружился с баритоном Аврамовым… и начал «жить с его женою, колоратурным сопрано. Последовавшая затем сцена была ужасна. Возмущенный до глубины души баритон сорвал с Воробьянинова сто шестьдесят рублей и поскакал в Казань».

В 1911 г. этот отъявленный холостяк узнал, что дела в его имении пошатнулись и «без выгодной женитьбы поправить их невозможно. Наибольшее приданое можно было получить за Мари Петуховой, долговязой и кроткой девушкой. Два месяца Ипполит Матвеевич складывал к подножию Мари белые розы, а на третий сделал предложение, женился и был избран уездным предводителем дворянства» [холостой дворянин не мог претендовать на эту должность]. После чего возобновил роман с Боур, которая называла жену любовника «скелетиком». Женился, но не остепенился и в пику тёще совершил хулиганский поступок.

«В зал [кафешантана] вошел известный мот и бонвиван Воробьянинов, ведя под руки двух совершенно голых дам». Это нарушение общественного порядка закончилось штрафом в 25 рублей, что было, разумеется, незаметной мелочью для виновника переполоха, а журналисту с псевдонимом Принц Датский (упомянутому выше), который написал фельетон, градоначальник порекомендовал для его же спокойствия о таких вещах больше не заикаться. «- Т-т-т-так я-же в-в-в-ообще з-аикаюсь!» Газета же заплатила 100 рублей штрафа.

В мае 1914 г. он овдовел. А в 1918 выгнали из собственного дома, и он бежал куда глаза глядят в товарно-пассажирском поезде. Впереди были «хлебные очереди, замерзшие постели, масляный „каганец“, сыпнотифозный бред и лозунг „Сделал свое дело и уходи“ в канцелярии загса уездного города N…»

  • Бонус для современников:
    • Предводитель дворянства — выборный глава дворянского сословного самоуправления. Эта должность требовала широких знаний во всех сферах и порядочности — большая часть бюджета шла на благотворительность, а в узком кругу провинциальных дворян воровать деньги было бы очень сложно.
    • Упоминается, что он был похож на Мациста. Мацист — герой кино тех лет, то есть Киса в молодости был атлетически сложенным красавцем.
    • Гимназист в ресторане был «переодет», словно шпион или преступник. Учащиеся царских гимназий были обязаны носить мундир и картуз с вензелем, а в увеселительных заведениях им бывать строго запрещалось.

См. также[править]

Примечания[править]

  1. Юмор ситуации заключается в том, что Уголовный Кодекс 1922-го года предусматривал довольно мягкое наказание за мошенничество, по логике: «любой бизнес — по сути мошенничество, и раз уж мы разрешили обычный бизнес — не следует карать и мошенничество как таковое!». Именно по этому УК Бендер перед началом действия отсидел небольшой срок. В 1926-м наказание ужесточили, но не слишком сильно. Поэтому, когда Остап говорит, что он чтит уголовный кодекс, это означает, что он чистый мошенник, а не вор, не грабитель и, Б-же упаси, не мокрушник. Впрочем, и это не совсем так: присвоение золотых украшений вдовы прямо в авторском тексте характеризуется как «обыкновенная кража».
  2. Есть мнение, что Остап Ибрагимович всего лишь прикалывается таким образом. Надо полагать, на самом деле он Остап Абрамович, а то даже и Осип/Иосиф Абрамович, потому что, несомненно, этнический еврей. Вот только в Турции его отца Абрама, разумеется, именовали не иначе как Ибрагимом.
  3. Явно пародируя фамилию-титул полководца П. А. Румянцева-Задунайского.
  4. Есть также версия, что сложное имя Бендера, включающее имена, характерные для разных народов, подчёркивает его смешанное происхождение, не дающее возможность отнести его к определённой национальности. Но версия эта не очень убедительна: «Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей» — очевидно, вымышленная, пародийная версия имени, одессит Остап явно троллит собеседников этой длинной псевдотурецкой конструкцией (в состав полных имён многих австрийцев мужского пола входило «Мария» или «Берта-Мария» — в германской культуре считалось очень уместным «посвящать» младенца, хотя бы и мальчика, не только какому-нибудь святому мужского пола, но ещё и Богоматери и/или святой Берт[рад]е); отсюда, к примеру, и доподлинный немец Генрих Мария Заузе в «Золотом телёнке»). Также Остап неоднократно (при этом заметно прикалываясь) называет себя «потомком янычар», таковым — практически однозначно! — не будучи.
  5. Этим намертво врезающимся в память портретом мы во многом обязаны Евгению Петрову, в своё время служившему, ни много ни мало, инспектором одесского угрозыска
  6. Хотя всё же нет. В тексте напрямую рассказывается и о прорезанной артерии («Ипполиту Матвеевичу удалось не запачкаться в крови»), и о луже крови уже к моменту ухода Воробьянинова (а он постарался уйти как можно быстрее) («Уличный свет поплыл по черной луже, образовавшейся на полу»), и о предсмертных судорогах Остапа («Тело его два раза выгнулось и завалилось к спинкам стульев»). КРАЙНЕ маловероятно, что Остап бы успел дожить до прихода медиков, а до больницы — точно нет. Слабый обоснуй: Кисе со страху и в темноте многое привиделось.
  7. Уточкина (переименовав его в «Курочкина») Остап мимоходом упомянет в «Двенадцати стульях», рассказывая Ипполиту Матвеевичу «ипподромный анекдот».
  8. Тем не менее, основным прототипом Никифора Ляпис-Трубецкого был, в ту пору молодой и малоизвестный (сейчас же — вовсе неизвестный), поэт Осип Сиркес-Колычев [паспортная фамилия Сиркес — на очевидном идише, в то время как псевдоним «Колычев» — старинная русская боярская фамилия], который, так же, как и его книжный коллега, брался писать стихи для любых журналов и на любые темы, даже те, в которых ничего не смыслил — лишь бы платили. А заодно авторы немного похихикали над И. Уткиным (обладателем большого ЧСВ и любителем фразы «Я недавно написал замечательные стихи!») и молодым М. Светловым (будущий классик начинал как сущий МТА, носившийся по редакциям в поисках «хоть какого-нибудь гонорара», неважно за какое бумагомарание), так что образ Ляписа в итоге собирательный.
  9. Тогдашняя молва гласила, что Райх будто бы полная бездарь и «в актрисы попала только по блату, учитывая, чья она жена».
  10. Довольно спорно. Например, выброшена любимейшая глава автора правки «И др.» (где Остап составляет собственный некролог после побега из Васюков) раскрывает смысл своего названия только в полной версии (изъятый отрывок с цитатой из путеводителя по Волге).
  11. В 1920-е годы с ресторанных эстрад исполнялась песенка на стихи куплетиста Я. Ядова (автора «Мурки» и «Бубликов»), написанная на мотив быстрой версии матчиша. Она-то и цитируется в «Золотом телёнке» (чтобы читатель сразу понял, какая из версий матчиша звучала из клаксона «Антилопы»). Вот её авторская версия: «Всё хорошо, что модно, // Все это знают, // И танцы ежегодно // У нас меняют. // Матчиш — прелестный танец, // Теперь он в моде. // Его привёз испанец // На пароходе. // Его я танцевала // С одним нахалом // В отдельном кабинете, // Под одеялом. // Как горевала мама! // Какая драма! // С утра была девица, // К обеду — дама! // Была я белошвейкой // И шила гладью, // Теперь служу в театре // И стала… актрисой. // Была я балериной, // Плясала, опа! // Но мне плясать мешала // Большая… гордость. // Работала я в цирке, // Была звездою, // Ходила по канату, // Трясла… ногами. // Мужчин я знала много, // Штук полтораста. // В конце концов я вышла // За… педагога». [В 1920-х и 1930-х годах это был популярный способ обеспечить себе «свободу любви», находясь при этом в формальном браке. Взять хоть обеих жён голливудского актёра Рудольфа Валентино, бисексуала. Обе, кстати, тоже были бисексуалками.] Песню в дальнейшем часто искажали или исполняли не полностью, а одесситы впилили в неё «народный» куплет про милую их сердцу статую Дюка и всем известный ракурс.