Кондуит и Швамбрания

Материал из Posmotre.li
(Перенаправлено с Кассиль)
Перейти к: навигация, поиск
« — Мама, а наша кошка — тоже еврей? »
— Самая популярная фраза из книги

«Кондуит и Швамбрания» — самое популярное произведение Льва Абрамовича Кассиля, классика советской детской литературы. Благодаря лёгкому языку и эмоциональности отношению книга пользовалась заслуженной любовью юных читателей.

Но она не входила в одобренный список must read. И неудивительно: главные герои — и вдруг лица еврейской национальности, да ещё и гнилые интеллигенты? Неполиткорректно! Не по-пролетарски!

Да, кстати. Оська в реальной жизни был репрессирован, что почему-то не помешало литературной карьере старшего брата.

Содержание

[править] Персонажи

[править] Семья главного героя

[править] Ученики в гимназии и потом в школе

[править] Учителя

[править] Дореволюционные

[править] Послереволюционные

[править] Прочие граждане

[править] Сюжет

Время действия — 1910-е гг. Место действия — захолустный городок Покровск (ныне Энгельс) около Саратова. Образ действия — интеллигентная светская еврейская семья и два мальчика, которым скучно в этом мире. И вечером 08.02.1914 г. они начали придумывать свой сеттинг — страну под названием Швамбрания, в которую играли несколько лет. Параллельно идёт повествование о реальной жизни — быт Покровска, Первая мировая война, революция (обе), Гражданская война в России... Автор вспоминает яркие моменты детства, так что более-менее внятного сюжета нет. Один из этих ярких (прямо-таки обжигающих) моментов — это кондуит, журнал, в который записывались все проступки гимназистов. Послушный домашний мальчик Лёля умудрился попасть туда уже в самом начале учёбы: «Воспитанникам средних учебных заведений воспрещается посещать кафе, хотя бы и с родителями».

Условно книга делится на 2 части: «Кондуит» и «Швамбрания». Видимо, кондуит — это проклятое царское прошлое, а Швамбрания — светлая мечта о будущем. Хотя можно трактовать и по-другому: кондуит — непростая реальность, Швамбрания — идеальная выдумка. В самом конце проводится своего рода виртуальная перекличка одноклассников Лёли и небольшой очерк на тему «Сказка — прах, сказка — пыль! Лучше сказки будет быль!»

[править] Тропы и штампы

«Он путал помидоры с пирамидами. Вместо „летописцы“ он говорил „пистолетцы“. Под выражением „сиволапый мужик“ он разумел велосипедиста и говорил не сиволапый, а „велосипый мужчина“. Однажды, прося маму намазать ему бутерброд, он сказал:
 — Мама, намажь мне брамапутер…
 — Боже мой, — сказала мама, — это какой-то вундеркинд!
Через день Оська сказал:
 — Мама! А в конторе тоже есть вундеркинд: на нём стукают и печатают.
Он перепутал „вундеркинд“ и „ундервуд“ (популярная марка пишущих машинок).
 — Джек поехал на Курагу охотиться на шоколадов… а сто диких балканов как накинутся на него и ну убивать! А тут ещё из изверга Терракоты начал дым валить, огонь. Хорошо, что его верный Сара-Бернар спас — как залает…
И я должен был догадываться, что у Оськи в голове спутались курага и Никарагуа, Балканы и каннибалы, шоколад и кашалот; артистку Сару Бернар он перепутал с породой собак сенбернар… А извергом он называет вулкан за то, что тот извергается.
Оська путал духовное сословие с духовым оркестром.
 — У нас завтра утром будет варфоломеевская ночь.
Оська, и наяву всегда путавший слова, спросонок говорит:
 — Готтентотов убивать? Да?
 — Не готтентотов, а гугенотов, и не гугенотов, а внучков, и не убивать до смерти, а бить.
 — Лёля, а в Риме, в цирке, тоже троглодиторы представляли?
 — Не троглодиторы, а гладиаторы, — говорю я. — Троглодиты — это…
 — Папонты пасутся в маморотниках, — повторяет Оська во сне.
 — Ты, папа, говорил, что держишь комиссара на конфорке.
 — Дурындас! На камфоре мы его держим.

 — Все швамбраны погибли, как гоголь-моголь.
 — Не как гоголь-моголь, а как Гог и Магог.
„Если есть возможность достать в Москве материал на пелёнки, купи какого-нибудь там полумадама“. Тут же была приписка Оськиной жены: „Господи! Ответственный работник, диаматчик, Беркли и Юма прорабатывает, никогда ни одного тезиса не спутает, а вот вместо мадаполама — полумадам пишет“.
 — Хватит петь эти самые гамадрилы.
 — Оська, — воскликнул я, — пора уже знать: не гамадрилы, а мадригалы!
 — Тьфу! Осталась дурацкая путаница с детства… Кстати, Лёля, разъясни, пожалуйста, мне раз навсегда: драгоман и мандрагор — кто из них переводчик и кто — ягода?»

[править] Избранные цитаты

Город Покровск раньше был слободой. Слобода Покровская. Слобода была богатая. На всю Россию торговала хлебом. На берегу Волги стояли громадные, пятиэтажные деревянные, с теремками, амбары. Миллионы пудов зерна хранились в этом амбарном городке. Тучи голубей закрывали солнце. Зерно грузили на баржи. Маленькие буксирные пароходы выводили громадные баржи из бухты, как выводит мальчик-поводырь слепца. Жили в слободе Покровской украинцы-хлеборобы, богатые хуторяне, лодочники, грузчики, рабочие, немного русских крестьян и немцы-ремесленники. Летом калились до синевы под степным солнцем, гоняли верблюдов. Ездили на займище, дрались на берегу. Гонялись на лодках с саратовцами. Зимой пили. Справляли свадьбы, танцуя по улицам перед домами друзей. По воскресеньям гуляли по Брешке, лущили подсолнухи. Зажиточные хуторяне собирались в волостном правлении «на сходку». И, если подымался вопрос о постройке новой школы, о замощении улиц и т. д., горланили обычную «резолюцию»: — Нэ треба!

Снедь, рухлядь, бакалея, зелень, галантерея, рукоделье, обжорка… Тонкокорые арбузы лежали в пирамидках, как ядра на бастионах в картине «Севастопольская оборона».

Мы наизусть знали азбуку пароходных высказываний. Мы читали гудки, как книгу. Вот бархатный, торжественный, высоко забирающий и медленно садящийся «подходный» гудок парохода общества «Русь». Где-то выругал зазевавшуюся лодку сиплый буксир, запряженный в тяжелую баржу. Вот два кратких учтивых свистка: это повстречались «Самолет» с «Кавказ-и-Меркурием». Мы даже знаем, что «Самолет» идет вверх, в Нижний, а «Кавказ и Меркурий» — вниз, в Астрахань, ибо «Меркурий», соблюдая речной этикет, поздоровался первым.

Наш дом — тоже большой пароход. Дом бросил якорь в тихой гавани Покровской слободы. Папин врачебный кабинет — капитанский мостик. Вход пассажирам второго класса, то есть нам, запрещен. Гостиная — рубка первого класса. В столовой — кают-компания. Терраса — открытая палуба. Комната Аннушки и кухня — третий класс, трюм, машинное отделение. Вход пассажирам второго класса сюда тоже запрещен. А жаль… Там настоящий дым. Труба не «как будто», а настоящая. Топка гудит подлинным огнем. Аннушка, кочегар и машинист, шурует кочергой и ухватами.

— И тебя самого бог произвел, — говорил поп. — Неправда! — сказал Оська. — Меня мама! — А маму кто? — Ее мама, бабушка! — А самую первую маму? — Сама вышла, — сказал Оська, с которым мы уже читали «Естественную историю», — понемножку из обезьянки. — Уф! — сказал вспотевший поп. — Безобразие, беззаконное воспитание, разврат младенчества!

Бог возник когда-то из ночных причитаний няньки, потом он вошел в квартиру через неплотно закрытую дверь из кухни. Бог в нашем представлении состоял из лампадки, благовеста и аппетитного святого духа, который шел от свежих куличей.

(Первая редакция) Новый доктор провел у себя в квартире звонки с электрическими батареями. На двери рядом с карточкой выпятился беленький кукиш кнопочки звонка. Пациенты нажимали кнопочку, и тогда в передней оживал голосистый звонок. Это страшно всем нравилось. Через пять лет не осталось почти ни одного домика с крылечком, на котором не было бы кнопочки. Звонки звенели на разные голоса. Одни трещали, другие переливались, третьи шипели, четвертые просто звонили. Около некоторых кнопок висели вразумляющие объявления: «Прозба не дербанить в парадное, а сувать пальцем в пупку для звонка». Покровчане гордились своим культурным звоном. О звонках говорили снежностью и увлечением. При встрече справлялись о здоровье звонка: — Петру Степановичу! Мое вам… Ну, як ваш новенький? Справил мастер? — Спасибо, справил. О це ж и гарный звоночек. Милости просим послухать. Чистый канарей. Свахи, расхваливая невесту, хвастали: — Дом за ей дают флигерем, на парадном звонок ликстрический. А слободской богач Млынарь завел у себя семь разных звонков на все дни недели. Самый веселый разливался по воскресеньям. В постные дни дребезжали большие звонки самого мрачного тембра. … В ранцах, там, где бывал обычно многоводный «Саводник» и брюхатый цифрами «Киселев», лежали срезанные кнопки звонков. Белые, черные, серые, перламутровые, эмалевые. желтые, тугие и западавшие кнопочки (раз нажмешь — звонит без конца) смотрели из деревянных, металлических кружков, квадратиков, овалов, розеток, лакированных, ржавых, мореных и крашенных под дуб и под орех. Оборванные провода торчали из них, как сухожилия.

(Первая редакция) Дурачок Костя Гончар ходил в лохмотьях, на которых висели картинки из «Нивы», крышки чайных ящиков, рекламы папирос «Бабочка» и «Ю-Ю», ландриновские коробки, бусы, бумажные цветы, карты, обрывки сбруи, сломанные ложки. В городе его любили, как блаженненького, и дарили разные яркие ненужные вещички. До сих пор в Покровске про человека, одевшегося слишком ярко и пестро, говорят: «Ось! Понарядился, как Костя Гончар».

Однажды расшалившиеся старшеклассники перекинули меня через забор на женский двор. Вид у меня был несколько живописный, как у Кости Гончара. Из кармана у меня торчали цветы. Губы были в шоколаде. За хлястик засунута яркая бумажка от шоколада «Гала-Петер». В герб вставлено голубиное перышко. На груди болтался бумажный чертик. Одна штанина была кокетливо обвязана внизу розовой лентой с бантиком. Вся гимназия, даже учителя и те чуть не лопнули от смеха.

Шли празднично одетые рабочие лесопилок, типографии, костемольного, слесари депо, пухлые пекари, широкоспинные грузчики, лодочники, бородатые хлеборобы. Гукало в амбарах эхо барабана. Широкое «ура» раскатывалось по улицам, как розвальни на повороте. Приветливо улыбались гимназистки. Теплый ветер перебирал телеграфные провода аккордами «Марсельезы». И так хорошо, весело и легко дышалось в распахнутой против всех правил шинели!..

Человек крапива принялся вынимать из карманов галифе часы, часики, будильники, хронометры, секундомеры… Крапивный человек вытаскивал из сумки и уже заводил часы-ходики и часы с кукушкой, а человек-поганка с ловкостью факира тянул из живота шелковую материю. При этом он худел у всех на глазах. Затем он стал вынимать из вещевого мешка два чернильных прибора, ночные туфля, маленький аквариум (правда, без рыб), икону, щипцы для завивки, несколько граммофонных пластинок, собачий ошейник, крахмальную манишку, эмалированное судно и мышеловку. А шляпа его оказалась матерчатым абажуром для лампы. — А машины швейной не будет? — спросила какая-то баба. — Была, — ответил человек-поганка, — да под Тамбовом сменял.

Я бойко объяснил девочкам, что мы теперь будем учиться вместе и будем как подруги и товарищи, как братья и сестры, как Минин и Пожарский, как «Кавказ и Меркурий», как Шапошников и Вальцев, как Глезер и Петцольд, как Римский и Корсаков…

Рыдали, удушенно запрокидывая голову, обозные верблюды. Тягучая слюна их падала на Брешку. Подняв хобот орудия, топтался на площади слонообразный броневик. За живыми верблюдами бежали вприпрыжку железные страусы: куцые одноколки с высокими трубами — походные кухни. И нам с Оськой казалось, что на площади играют в наше любимое лото «Скачки в Камеруне»: там на картах тоже торопились слоны, верблюды и страусы… А тут еще у цейхгаузов люди ворочали груду бочек с черными цифрами на днищах. Толстый человек выкрикивал номера, другой смотрел в бумаги и ставил печать, как большую фишку. Иногда подъезжал взмыленный всадник. — Квартира? — спрашивали его, как спрашивают всегда при игре в лото. — Все заполнил! — отвечал квартирьер. И проигравшие заползали спать под грузовики.

Невиданный караван шествовал по Брешке. Десять верблюдов Тратрчока везли наш скарб. Были свернуты, подобно походным знаменам, гардины и портьеры. Сложенные кровати со сверкающими шишками гремели, как коллекция гетманских булав. Сияли доспехи самоваров. Большое трюмо лежало озером. В нем плескалась опрокинутая Брешка. Дрожало пружинное желе матрацев. На другой подводе скакали, топтались стреноженные венские стулья, похожие на жеребят. В белом чехле ехало стоя пианино. Сбоку оно напоминало хирурга в халате, прямо — рысака в попоне. Оська шел впереди всех с кошкой в руках. На переднем возу высоко вверху, как раджа на слоне, сидела Аннушка. Ее опахивал лист пальмы. Аннушка держала чучело филина. Далее следовал я. Я нес драгоценный грот с шахматной узницей. Швамбрания переезжала на новую географию.

[править] Шрамы от цензуры

Стандартный текст КиШ заметно отличался от первоначального.

[править] Три страны, которых нет на карте

3 страны под одной обложкой

[править] Швамбрания

...

[править] Джунгахора

Описана в повести «Будьте готовы, ваше высочество!» в книге рассказано, как советском пионерском лагере типа «Артека» отдыхал наследный принц (— Ишь ты, наследный… Где же это он наследил?) этой страны и как он перевоспитался и стал хорошим барчуком.

[править] Синегория

Вставная новелла в повести «Дорогие мои мальчишки». Кассиль рассказал типовую советскую сказку про то, как народ свергнул тирана под лозунгом «Отвага, верность, труд — победа!». Только тиран необычный – глупый король Фанфарон. «Про него говорили, что король продулся, у короля ветер в голове и что не скажет – всё на ветер. И ветры решил, что он самый подходящий для них, самый ветреный в мире король». Садовнику разрешили выращивать лишь одуванчики, кузнецу приказали мастерить одни лишь флюгера, а стеклянных дел мастера заставили быть поставщиком мыльных пузырей. Ещё он домогался красавицы, а когда она ему отказала – посадил в подвал.

[править] Другие произведения Кассиля

Здесь можно прочитать интересный рассказ о его жизни.

Личные инструменты
Пространства имён
Варианты
Действия
Навигация
Инструменты